Костя шел прямо на военных, не обращая внимания на автоматы, на их недовольные лица.

- Оставь, я сказал! Оставь! - Взял камеру у парня, почти мальчишки, одетого в гимнастерку и джинсы. - Убери руки, дикарь!

К объективу потянулся другой солдат. Костя ударил его по руке. Солдат отшатнулся, ругнулся и, приподняв автомат, выстрелил. Выстрел бухнул как-то негромко, отстраненно, словно сухой сучок переломили. Костя отступил на шаг, прижимая к груди отвоеванную камеру, и вдруг стал оседать на землю.

Парни отошли в сторону и, казалось, потеряли к нему всякий интерес. Костя лежал на боку, и под его животом расползалась черная лужа.

- Что вы стоите! Его надо перевязать! - вскрикнула Марина и бросилась к раненому. Водитель потянул из нагрудного кармана перевязочный пакет.

- Дурак. Вот дурак. Выстрелил, - отрывисто говорил Костя, словно не веря, что это именно ему в живот вогнали пулю. Больно...

- Ты потерпи, потерпи, - совершенно не своим, а каким-то удивительно медицинским, сестринским голосом уговаривала Марина, а по щекам ее часто ползли и капали в пыль дороги слезы.

Остальные стояли в растерянности, не зная, что предпринять. Бросаться с кулаками на бандитов? Возмущаться? Взывать к их человечности? Все глупо. Нелепо. Фальшиво.

- Вот так, доигрались. Вот так, - бормотал редактор, сам не слыша, что говорит.

Солдаты и офицер в сторонке о чем-то разговаривали, похохатывали, искоса поглядывая на высоко задравшуюся юбку Марины. Снова хохотали. Похоже, говорили скабрезности. Они хохотали, никак не реагируя на умирающего рядом человека. Наверное, они привыкли к смерти. Наверное, она стала для них бытовым явлением, таким же, как принятие пищи, оправка, сон. Завтра точно так же могли погибнуть и они. К тому же умирающий не был их товарищем, а так, прохожим, который сам, по собственной глупости напросился на пулю.

Они хохотали не от ненависти, не из желания досадить жертве, просто от хорошего настроения, от того, что они молодые, сытые и живые.