Костя слабел с каждой минутой. Его лицо серело, покрывалось испариной, глаза закатывались, но он еще был в сознании.

- Глупо. Глупо. Глупо, - бормотал он. - И больно. Только не оставляйте меня, не бросайте. Я не хочу.

Марина, исполнившая доступные ей медицинские функции, теперь рыдала просто как баба, на глазах которой угасает близкая ей жизнь.

- Ладно, хватит, - сказал военный, - надо идти. Собирайтесь!

Солдаты перестали скалиться, начали подниматься, строиться в колонну.

- Мы никуда без него не пойдем, - дрожащим голосом, но твердо заявил редактор.

- Быстрее, мы не можем ждать, - настаивал "офицер", угрожающе поводя дулом автомата.

- Вам придется нас убить, но мы никуда без него не пойдем, повторил редактор, и лоб его покрылся испариной.

- Он уже не жилец, - попробовал объяснить "офицер", но тут же махнул рукой. - Ладно, потащите его сами.

Из случайных палок и пиджака быстро соорудили импровизированные носилки. Двинулись. Колонна шла напрямую, продираясь сквозь кусты, перешагивая через канавы, карабкаясь на камни. Первые несколько сотен метров Костя крепился, только мычал сквозь стиснутые зубы. Потом закричал. Он кричал при каждом неудачном шаге неопытных носильщиков и потому кричал почти беспрерывно.

- Быстрее, быстрее, - торопил "офицер", - быстрее.

Пленники выбивались из сил и оступались все чаще. Костя мотался на носилках, иногда замолкал, теряя сознание.

- Ну дайте же кто-нибудь промедол! У вас есть, я знаю, просила Марина. Но военные шли не останавливаясь, держа оружие на изготовку. Наконец объявили привал.

Марш притупил эмоции. Редактор и Сергей уже ощущали не только ненависть к убийцам и сострадание к раненому, но и усталость, и боль в перенапряженных руках. Они с трудом представляли, что смогут спустя минуту встать и прошагать с носилками еще километр, пять или десять. И, наверное, кому-то из них уже пробиралась в голову зловредная мысль: ну зачем он полез к камере? На кой черт она ему сдалась...