Я потому не копаю и не грызу камень стен, что в глубине души надеюсь на спасение. Не верю, что завтра меня поведут к стене и, приставив дуло к затылку, нажмут на курок. Этого не может быть, потому что не может быть никогда. Это может случиться с кем угодно, но только не со мной. Возможно, меня поведут, возможно, поставят, но в последний момент помилуют, и даже если не помилуют, если нажмут курок, у автомата случится осечка. Другого просто быть не может!

Вот что удерживает меня от действия - безумная надежда и обычный страх. Я надеюсь, что все обойдется, что меня побьют, возможно, искалечат, но оставят в живых. И я боюсь попытки к бегству, чреватой случайной пулей. Боюсь подарить охраннику право выстрела! Вот если бы я знал наверняка, на сто или, лучше, на сто двадцать процентов, что пощады не будет... Но узнать свою судьбу на все сто я смогу лишь, когда освобожденный боек пробьет медную кожу капсюля, воспламенит порох и толкнет свинцовую чушку пули навстречу моей неразумной голове. Но тогда будет поздно..."

Так думал Сергей и ждал, ждал, ждал утра. И, наверное, так же или почти так же думали все остальные пленники. И... ждали утра.

- Выходи! - крикнул в распахнутую дверь охранник.

В глаза ударил дневной свет.

- Хороший денек, в такой и помереть приятно, - мрачно пошутил водитель, щурясь на солнце.

- Что с нами будет? - спросила Марина.

- То, что заслужили, - ответил охранник, щелкнув пальцем по цевью автомата. - Сами нарвались!

Все разом увидели прислоненные к стене овина три штыковые лопаты. Тоскливо заныло под ложечкой. Ночные надежды рассеивались в ярком свете дневных реалий.